Вольтерьянцы и вольтерьянки

Василий Аксенов, автор, гораздо лучше известный нашим родителям, чем нам, относится к тому редкому разряду культурных деятелей, которые с наступлением мировой славы и признания не только не уходят на покой, но даже не переквалифицируются в унылых вещателей вечных истин. Отнюдь. Чрезвычайно энергичный и работоспособный Аксенов кажется не «живым классиком», в когорту которых его так и подмывает зачислить - хотя бы по выслуге лет и количеству написанных им романов, повестей, рассказов, пьес и сценариев – а молодым таким, многообещающим писателем, чьи новые произведения обязательно будут еще лучше предыдущих. Ну не верится, что ему семьдесят два, хоть убейте! В таком солидном возрасте вроде бы полагается писать мемуары, поучать читателей и серьезной миной рассуждать о «судьбах» и «путях», а Аксенов вместо этого выпускает ироничные романы, в которых активно употребляется слово «ж…», и (о, ужас!) позволяет снимать по себе сериал. А что до мемуаров, то он их и слышать ничего не хочет, даром что принимал в культурной жизни знаменитых шестидесятых-семидесятых активнейшее участие и знаком был со всеми, с кем в то время только можно было быть знакомым.

О романе «Вольтерьянцы и вольтерьянки» слышно уже давно. Так, писатель несколько раз обмолвился в интервью, что пишет роман об увлекшей его переписке Вольтера с Екатериной II и что даже, может быть, именно потому переехал жить во Францию. Обращение шестидесятника к теме галантного «осьмнадцатого» столетия может кому-то показаться удивительным. Но, подумавши, связь найти можно. Как все знают, для России восемнадцатый век стал эпохой выхода в Европейский свет, временем активного обращения российской власти к передовым западным идеям, а разве может быть что-нибудь ближе тому самому автору, который в свое время был первым, кто ввел в литературный русский язык слово «джинсы»?

Однако джинсы джинсами, а в новом романе Аксенова главное место занимает все-таки не западничество и стиляжество, а особый старорежимный русский язык. Кому-то язык, которым написан «старинный роман» может показаться «лишь» стилизацией. Это не так. Любой внимательный читатель, особенно если он немного знаком с литературой той эпохи, заметит массу анахронизмов, иронизмов и прочих не-совсем-точностей. В восемнадцатом веке, вроде бы, не употребляли слова «прикид», вряд ли тогда рассказчик мог бы ошибиться со множественным числом глаголя «есть» - «суть», да и самовар, который радостно заваривают герои на палубе стопушечного корабля «Не тронь меня!», кажется, появился несколько позже…

Думается, что все эти «оговорки» или «описки» возникли если и не по умыслу, то уж во всяком случае не вполне случайно. В романе затеяна очаровательная игра с историческими параллелями и реалиями разных эпох, смешанными в некий вольнодумный «вольтерьянский» коктейль. Один из персонажей, граф Афсиомский Ксенопонт Петропавлович, тайный деятель Российской империи, организовавший вымышленную эпохальную встречу, упорно порывается назвать Александра Сумарокова, у которого он забыл отчество, «Исаевичем». А Мишель, один из двух юных рязанских дворян, этаких гардемаринов сопровождающих Вольтера к месту встречи, получив чем-нибудь тяжелым по голове, видит «дьявольские» картины будущего, в котором все ездят в жестяных повозках без лошадей и бреются жужжалами.

С другой стороны, очень современной выглядит фигура замшелого Вольтера, «пиарщика и бизнесмена», как выразился Аксенов, чья главная любовь, Эмили дю Шатле, в описании подозрительно напоминает современную высокую и тощую подиумную красотку, которую завистливые современницы обзывают «гренадиром» и «мужиком».

Тут, кстати, как раз открывается еще одна важная тема «Вольтерьянцев» - андрогинность восемнадцатого века, когда мужчины ходили на высоких тонких каблуках, с муфтами, пудрились и завивались, а дама вполне могла переодеться мужчиной, как, например, Екатерина, которая это дело очень любила. Прямо как в наше время, хотя ханжи и лицемеры до сих пор утверждают, что мы в этом смысле уже достигли дна деградации.

Напрашивается ряд дерзких уподоблений. Следует ли все это понимать в том смысле, что, по мнению автора, мы сейчас так же, как они там, в екатерининские времена, выходим в свет, ищем свой исторический путь (разговор о «пути», от которого мы так открещивались, однако же вылез!), свой литературный язык, все еще не зная, следует ли писать «счастье» или же «щастье»? Видимо, следует.