Всадник по имени смерть

Известный эсер-террорист Борис Савинков, знаменитый убийствами сенатора Плеве и Великого Князя Сергея Александровича, увлекался литературой и близко дружил с Зинаидой Гиппиус. Устав от бессмысленности земной жизни и пролитой им человеческой крови, он задумался о сути убийства и под псевдонимом В. Ропшин написал автобиографическую повесть.

Повесть эта производит довольно странное впечатление. Напиши ее кто угодно другой, произведение с полной уверенностью можно было бы назвать и вторичным, и даже слабым. Впрочем, как легко догадаться, ценность повести Савинкова-Ропшина измеряется отнюдь не художественностью, а совершенно другими качествами. Кровь стынет в жилах, когда понимаешь, что человек, рассуждавший об убийствах и тяжком предназначении карающего меча, то отчетливо по-достоевски, то в лермонтовско-демоническом ключе, насчет всего этого не шутил и не рисовался таким образом перед дамами, а все описанное реально проделывал. Больше бы впечатлил разве что сборник лирических стихов за авторством маньяка Чикатилло.

Собственно, именно за эти качества – суровый, жесткий душевный натурализм, почти неприличная исповедальная обнаженка, и злободневность темы политического терроризма – его и выбрали в качестве основы для сценария самого амбициозного отечественного кинопроекта последнего времени. Сама идея экранизировать что-нибудь полунеизвестное из начала двадцатого века, лишь отчасти литературное и овеянное мрачным декаденством, кажется весьма продуктивной. Даже если сами произведения той эпохи порой сильно не вытягивали по части профессионализма, то само время было настолько интересным и диким, что порождало такие сюжеты и ситуации, какие ни за что не придумаешь нарочно. Получилось в итоге кино или нет – вопрос уже другой, почин, тем не менее, правильный.

Однако фильм фильмом, а повесть повестью. Фильм экранизировал не столько книжку, сколько жизнь самого террориста Савинкова, разбившегося, не без помощи чекистов, в лестничном пролете Лубянки. И, хотя жгучесть и правда повести состоит как раз в том, насколько безжалостно и точно Савинков изображает сам себя, до этого у него в повести, по понятным причинам, не дошло. Савинков-Ропшин, кончивший жизнь нелепо и некрасиво, мнил себя, не более не менее, апокалиптическим всадником.

В серьезной литературной критике жизнь писателя и его творчество принято – и совершенно справедливо - четко разделять. Однако современные тенденции литературы, литературности и литературщины эту традицию слегка пошатывают. Невероятная простота процесса публикации текста в сети и широкое распространение всякого рода «живых журналов» только усилили давно начавшийся и активно набирающий обороты процесс. Сейчас и журналист-то редкий пишет в своих статьях не про лично себя, а уж в каких количествах плодятся и размножаются автобиографы, самоописатели и самовыдвигатели в современной литературе, и говорить не надо. Начиная Эдуардом Лимоновым и заканчивая Сергеем Сакиным, начиная с Татьяны Толстой и заканчивая Ириной Денежкиной или даже, извините, Еленой Трегубовой. Создание миров сместилось, увы, на художественную периферию – в массовую фантастику и фэнтези.

Так что Савинков-Ропшин нам гораздо ближе и роднее, чем может показаться на первый взгляд, и в совсем ином ключе: вряд ли современные террористы, подобно Савинковском Жоржу, делают свое кровавое дело от скуки и из-за того, что «я так хочу». Да и философствуют при этом едва ли. Так уж получилось, что в нынешней жизни террорист Савинков и писатель Ропшин разошлись в разные стороны, однако живы и здравствуют при всем при этом тем не менее оба.