Орхан Памук СПб.: Амфора, 2007

Орхан Памук СПб.: Амфора, 2007 В пригород Стамбула навестить девяностолетнюю бабушку приезжают трое ее внуков – доцент-историк Фарук, студентка Нильгюн и ученик выпускного класса

Орхан Памук

СПб.: Амфора, 2007

В пригород Стамбула навестить девяностолетнюю бабушку приезжают трое ее внуков – доцент-историк Фарук, студентка Нильгюн и ученик выпускного класса лицея Метин. Когда-то ветхий дом бабушки Фатьмы был единственным жилым сооружением во всей округе. Деда Фарука, Нильгюн и Метина, врача, атеиста и дарвиниста Салахаттина сослали в эти края из столицы по политическим причинам. Однако с тех пор многое изменилось: вокруг выросли дешевые жилые кварталы, развелись лавочники, появились назойливые рекламные щиты и понаехали немецкие туристы, любители восточной экзотики. Все эти перемены пришлись бабушке совершенно не по вкусу, и она предпочла заточить себя в старых стенах в компании карлика-слуги Реджепа, пустой шкатулки из-под драгоценностей и собственных воспоминаний.

Но от перемен Фатьме все-таки не скрыться – в них оказались вовлечены и ее потомки. В свое время как ее покойный муж проповедовал, что никакого Аллаха нет, а мужчины и женщины равны, Фатьма считала себя оплотом традиционной морали. Но все оказалось тщетным. Вместо того чтобы лечить людей, Салахаттин тридцать с лишним лет писал естественнонаучную энциклопедию, и, страдая от невежества своего народа и непонимания жены, находил утешение в бутылке и объятиях служанки. Их единственный сын Доан впустую потратил жизнь на то, чтобы сеять социальную справедливость и помогать беднякам, а потом, разочаровавшись, спился, как и его отец. Что же касается внуков, то безвольный толстяк и пьяница Фарук занят бесплодными размышлениями и поисками в архиве несуществующего упоминания об эпидемии чумы, Нильгюн - коммунистка, а Метин вообще хочет уехать в Америку. Радоваться нечему – было плохо, а стало еще хуже.

Роман нобелевского лауреата Орхана Памука описывает одну неделю из жизни старинной турецкой семьи. Поначалу создается ощущение, будто действие в книге отсутствует: один день сменяет другой, и решительно ничего не происходит. Фарук изучает документы с описанием ничтожных тяжб между средневековыми турецкими крестьянами, а вечерами напивается. Карлик Реджеп терпеливо сносит насмешки разных идиотов и прислуживает своей капризной госпоже. Нильгюн целыми днями читает книги, а по утрам ходит на пляж, где за ней тайком наблюдает влюбленный в нее Хасан - племянник Реджепа, двоечник и второгодник, связавшийся с националистами-радикалами. Метин убивает время в компании местной золотой молодежи и тщится обратить на себя внимание некой Джейлян. Бабушка Фатьма мучается бессонницей, предается тягостным раздумьям и постоянно подозревает карлика в том, что он хочет раскрыть ее внукам позорную семейную тайну.

Все это кажется лишь пестрым мусором, калейдоскопом осколков и обрывков, но постепенно описание этих ничем особенными не заполненных часов и дней, вкупе с разрозненными воспоминаниями, ассоциациями, обмолвками и намеками героев образует цельную картину. Чтение «Дома тишины» напоминает разглядывание картинки «волшебный глаз»: поначалу хаотичность цветовых пятен только раздражает, но зато потом, когда взгляд немного расфокусируется, сквозь бессмысленные узоры начинает проступать стереоскопическое изображение. Сосредоточившись на истории одной несчастной семьи, обитающей в глуши, автор ухитряется продемонстрировать читателю целую панораму общественного и культурного жизни Турции XX века.

Памук не только не скрывает связи своего романа с «Отцами и детьми», а наоборот, подчеркивает ее: Нильгюн у него читает книгу Тургенева, загорая на пляже. В героях «Дома тишины» легко угадываются и бабушка-графиня, к которой все относятся с почтением, но не обращают внимания, и доктор-нигилист, драматически кончивший свою жизнь, и даже милая, безотказная служанка Фенечка, любовница хозяина дома. Однако социальные тектонические сдвиги и конфликт поколений здесь переосмыслены по-своему.

Эпоха нигилизма, которую возвещал Салахаттин-Базаров, у Памука уже наступила, и ничего особенно величественного или хотя бы обнадеживающего в ней так и не нашлось: наиболее значительной силой стал вовсе не научный прогресс, а дремуче-реакционный национальный экстремизм. Стоило ли ставить опыты, когда их двести лет назад уже поставили в Европе? Стоило ли десятилетиями писать энциклопедию, если результаты труда десятилетий оказались сожжены твоей же женой? Стоило ли открывать границы, если единственные, кто приехал – тупые бюргеры с пивными животиками. Стоило ли просвещать народ, если члены твоей семьи в слепой ярости калечат и убивают друг друга? Нет ответа…